Недавно я почти два дня просматривал свои жесткие диски, пытаясь найти фотографии водителя, который возил меня по украинскому фронту. Его звали Максим Осередчук. Он работал в нашей редакции ABC News, а также в The New York Times.

Куба Каминьский и Максим Осередчук. Источник: личный архив

Мы полюбили Максима с первых дней полномасштабной войны. Ему тогда было 26 лет, замечательный, светлый парень. Некоторое время назад его мобилизовали. В армии он работал водителем одного из командиров. В конце июня 2026 года на автозаправке в Херсоне в машину попал российский дрон. Командира тяжело ранило — даже не знаю, выжил ли он, — а Максим погиб на месте. Он прослужил всего пять месяцев. Ему теперь навсегда 30. Глядя на снимки с Максимом, я думаю: надо было фотографировать его чаще. Многих героев моих фотографий, возможно, уже нет в живых.

Я работаю фотографом более 20 лет, и только после таких событий начинаю по-настоящему понимать ценность своих работ. Со временем они приобретают историческое значение, а для меня — еще и очень личное. Я все острее осознаю, что мне посчастливилось стать свидетелем чего-то неимоверно важного — истории, которая состоит не только из великих событий, но и из маленьких личных моментов, со временем просто уходящих из памяти.

«Непобедимые»

Один из моих недавних проектов — «Непобедимые» — цикл фотографий, сделанных за последние четыре года в Украине. Я снимал их параллельно с основной работой — бо́льшую часть времени я работал оператором, а не фотографом. Я делал их для себя — фиксировал моменты, которые не мог пропустить. Проходил мимо, замечал что-то интересное — сразу делал снимок. Многие из этих кадров появились спонтанно, но за каждым из них стоит история людей, оказавшихся в эпицентре войны.

Например, девочка на качелях на фоне разрушенного многоквартирного дома в Бородянке. Именно такие контрасты больше всего бросаются в глаза — когда рядом с войной тлеет огонек жизни, когда среди разрухи восстанавливается повседневность.

Девочка на качелях в Бородянке. Фото: Куба Каминьский

Аннексия Крыма

Я очень хотел поехать в Украину уже тогда, когда началась Оранжевая революция. Но это был всего лишь мой первый год работы в редакции газеты Rzeczpospolita, поэтому туда отправился мой старший коллега.

Лишь спустя два года я поехал в первую зарубежную командировку — освещать президентские выборы в Беларуси. Затем мне предстояло вернуться в Варшаву, но в Украине как раз шла гонка перед парламентскими выборами, поэтому меня вместе с журналистом, с которым мы работали в паре, отправили еще туда. До сих пор помню тот ночной поезд из Минска в Киев — такой характерный советский вагон. На следующий день я оказался в избирательном штабе Януковича — он тогда победил. Так появились мои первые репортажи из Украины.

С тех пор я время от времени возвращался в Украину, бывал в разных городах, прекрасно помню Харьков. Но новым, важным этапом для меня стала работа во время аннексии Крыма. Один из главных кадров с полуострова — штурм базы Бельбек. Тогда так называемые зеленые человечки окружали украинские военные базы, а Бельбек оставался последним оплотом, который не сдавался. Командовал им полковник Мамчур. Все понимали, что вооруженного столкновения, скорее всего, не будет. По крайней мере, украинцы стрелять не будут — они сложили оружие, но не хотели добровольно сдавать базу.

Мы вошли на территорию в последний момент, когда украинские военные еще пытались забаррикадироваться. Но россияне просто прорвались через стену. Проехала бронемашина, раздались выстрелы в воздух. Мы все лежали на земле. И именно тогда я сделал фотографию: до зубов вооруженный отряд российского спецназа подходит к безоружным украинским военным. На снимке видно, как один из украинцев будто хочет пожать руку или сделать какой-то другой жест, но на него сразу нацеливаются пять автоматов.

История с этой фотографией получила продолжение в 2023 году. Мне позвонили с украинской почты и спросили, можно ли использовать эту фотографию на марке. Я, разумеется, согласился и очень обрадовался — это действительно большая честь. Марка вошла в серию, посвященную переломным моментам борьбы Украины за свободу.

Почтовая марка. Источник: личный архив

Война на востоке Украины

После работы в Крыму я примерно на месяц вернулся в Варшаву, а в мае 2014 года снова отправился в Украину — на этот раз в Донецк. Атмосфера там была очень странной. Я встречал множество людей, и было очевидно, что часть из них либо сами приехали откуда-то, либо их привезли — чтобы поддержать псевдовосстание и создать впечатление, будто его хотели сами украинцы.

Было много стрессовых ситуаций. Однажды мы с водителем попали под обстрел в селе, которое находилось под контролем так называемой ДНР. Мы оказались в окружении боевиков. Один из них — мужчина с длинной бородой — подошел ко мне, приставил оружие к груди и стал что-то говорить — я ничего не понял.

Я посмотрел на водителя и заметил, как тот побледнел. Оказалось, он представил меня как поляка, и все вокруг сильно напряглись. Тогда водитель сказал им: «Это хороший поляк». А боевик с оружием ответил: «Для хороших поляков — только хорошие гробы». Я не знал русского, не понимал, что он говорит, выглядел как идиот. Меня спасло то, что как раз начался сильный обстрел, и вся эта ситуация как-то сошла на нет.

Оккупированный Донецк, 2014. Фото: Куба Каминьский

Направление — война

Когда россияне начали полномасштабное вторжение, я сразу же отправился работать на польско-украинскую границу в качестве фотографа и одновременно как оператор Euronews и France24.

Примерно через неделю-две я поехал во Львов — работать для канала ABC News, потом в Киев. В общей сложности поездка длилась около четырех месяцев. Затем я вернулся на две недели в Польшу и снова уехал в Украину примерно на три месяца. И так несколько раз.

А в 2023 году, когда я был в Харькове, началась война в Израиле. За 27 часов я добрался до Тель-Авива, где провел следующие девять месяцев. После этого я работал в Ираке, освещая ситуацию вокруг Ирана, а затем — в Пакистане. Довольно долго пробыл в Ливане. Время от времени я возвращаюсь в Украину дней на десять, но уже не так регулярно, как раньше.

Виктория Гончарук, 2022. Фото: Куба Каминьский

Привычка к опасности

В странах, где идут военные действия, я постоянно испытываю стресс из-за бомбардировок. Взрыв громкий и близкий — успею добежать или уже поздно? Обычно я решаю остаться в номере, а на следующий день наблюдаю, как из соседнего дома выносят людей: раненых и погибших. Хотя чаще — погибших.

Следующая ночь. Снова тревога. И в голове постоянно крутится мысль: может ли снаряд попасть сюда? Не ждет ли меня та же участь, что и того, кого вчера вытаскивали спасатели?

Но когда ты находишься в таких условиях уже несколько месяцев, это становится почти безразличным. И, пожалуй, больше всего меня пугает именно это привыкание. Ощущение своеобразной лотереи. Осознание того, что я ничем не лучше любого другого и могу погибнуть в любой момент, без какого-либо предупреждения.

Я не могу себе представить, как люди живут в такой атмосфере  непрерывно — когда нечто настолько дикое становится частью повседневной жизни. Постоянное ожидание смерти и в то же время попытка убедить себя, что все будет хорошо.

Куба Каминьский за работой (первый слева). Источник: личный архив

Самый страшный момент

Один из самых страшных моментов в моей жизни произошел в Ливии. Я был там, когда линия фронта постоянно менялась, она пролегала примерно в ста километрах от Бенгази, города на севере страны. Там было относительно безопасно, хотя время от времени появлялись военные самолеты и Каддафи заявлял о возможности применения химического оружия в этом районе. Я тогда даже пытался найти в Википедии, каким именно химическим оружием он располагал и можно ли выжить в случае его применения.

Однажды наш водитель сообщил, что очередной город перешел под контроль повстанцев, и предложил мне и нескольким другим журналистам туда поехать. Это было в 170 километрах. Через пустыню пролегала прямая дорога, по которой машины мчались на бешеной скорости — около 200 километров в час. Мы добрались менее чем за час.

Город встретил нас полной тишиной. Никого не было видно. А потом вдруг началась стрельба. Со всех сторон — автоматы Калашникова. По рации мы узнали, что пока ехали, ситуация изменилась: город снова перешел под контроль другой стороны. Фактически мы оказались посреди населенного пункта, где шли бои. А мы продолжали двигаться по центральной улице, поскольку были уверены, что город уже захватили и мы приехали на празднование.

В таких ситуациях прекрасно ощущается, как страх влияет на людей. Журналисты, которые были со мной в машине, стали кричать: кто-то требовал развернуться, кто-то настаивал на том, чтобы ехать дальше. Напряжение зашкаливало, водитель уже не понимал, кого слушать.

Свернув в переулок, мы увидели в его конце зеленый флаг — символ сторонников Каддафи. Мы не знали, не скрываются ли за ним вооруженные люди, которые в любой момент могут открыть огонь, поэтому сдали назад и уехали. В конце концов мы добрались до блокпоста, где решили немного отдохнуть. Вокруг были вооруженные повстанцы — обычные люди с оружием посреди открытой пустыни.

Ливия. Фото: Куба Каминьский

Я фотографировал их, когда услышал шум самолета. Все вокруг принялись стрелять из автоматов. Я поднял голову и увидел его. Старый МиГ-27. Нам объяснили, что это самолет Каддафи и нужно как можно быстрее бежать. Мы уже бежали, когда увидели ракету, запущенную в нашу сторону. Казалось, что это конец. В голове только и звучало: смерть. Это длилось секунду, но она растянулась до бесконечности.

Ракета упала примерно в 300–400 метрах позади нас, в пустыне, образовав огромную воронку. Позже мы узнали, что такой самолет мог легко поразить группу людей на открытой местности. Но некоторые пилоты не хотели убивать таких же ливийцев, как они сами. Им приказывали вылетать из Триполи и атаковать позиции противников, но они намеренно промахивались. Сбрасывали боеприпасы так, чтобы не нанести большого вреда. Эти пилоты оставались частью системы Каддафи, но в то же время не хотели убивать сограждан. Именно это, возможно, и спасло нас в тот день.

Возвращение домой

Вернуться к мирной жизни сложно. Резкий спад адреналина вызывает у меня злость — сильную, почти неконтролируемую. Сейчас я уже умею с ней справляться, но раньше мог как сумасшедший гнать на машине, раздражаться из-за мелочей, хотелось даже ввязаться в какую-нибудь драку. Так организм, зависимый от адреналина, пытается попасть в ситуацию, в которой уровень этого гормона снова повысится.

Есть ли у меня ПТСР? Думаю, нет. Кроме того, я уже гораздо лучше контролирую себя, поэтому не попадаю в такие экстремальные ситуации.

Еще с детства я привык глубоко скрывать свои эмоции. Поэтому в отличие от других, многое не принимаю близко к сердцу. В какой-то мере это помогает в работе. Я могу нормально спать, не просыпаюсь от кошмаров, меня не преследуют воспоминания о войне. Возможно, однажды наступит момент, когда они вернутся и не будут давать мне покоя.

Я учусь расслабляться. И это тоже непросто — сесть и отдохнуть. Я постоянно ищу что-то, что может вызвать эмоции. То же самое я замечаю у своих друзей-фотографов, которые ездят в зоны боевых действий. Мы часто встречаемся, много разговариваем. Они тоже говорят, что не испытывают никаких особых эмоций, что с ними все в порядке. Но я вижу в них похожий механизм вытеснения, в частности замечаю моменты, когда они более нервны, раздражены. Здесь очень важно понимать, как все это работает, что с тобой происходит, разбирать собственные эмоции на составляющие и учиться их сдерживать.

Я стал много писать, фиксировать то, что пережил вчера, вспоминать, что произошло две недели или даже пятнадцать лет назад — это меня успокаивает. Думаю, когда я описываю на бумаге какие-то экстремальные или стрессовые ситуации, то в некотором роде прорабатываю их.

Аннексия Крыма, 2014. Фото: Куба Каминьский

Мне кажется, опыт людей, занимающихся так называемыми визуальными профессиями, несколько отличается от опыта, скажем, журналистов и репортеров, которые постоянно работают со словом. Фотографируя или снимая видео, я сосредотачиваюсь на видимом образе. Но это не значит, что трагедии, которые я вижу, меня не затрагивают. И все же между нами существует некий барьер. Между мной и людьми, между мной и телами погибших, между мной и этими событиями — камера, фотоаппарат, еще какая-то техника. Это своеобразная защитная оболочка, символический щит, помогающий пережить момент.

Утешение

Фотографии не меняют мир, но иногда все же влияют на него. Некоторые снимки трогают людей, побуждают к действиям. Есть такие, на которых, скажем, видна человеческая боль или даже смерть, — они вызывают желание помочь. Люди начинают донатить, поддерживать конкретные инициативы или организации. И это меня очень радует.

Помню один случай — мы с журналистом готовили материал для ABC News о специальном поезде из Киева в Варшаву, на котором эвакуировали тяжелобольных детей. Все понимали: не каждый из них переживет переезд. И это был один из самых тяжелых моментов: осознавать, что даже эвакуация не гарантирует спасения. Мы вместе с еще одним журналистом зашли в тот поезд буквально на десять минут, чтобы снять материал. Впоследствии эту историю увидел один мужчина в Техасе и настолько проникся ей, что перечислил 60 тысяч долларов на поддержку этой инициативы.

Наблюдатель за жизнью

В 2014 году я был в том украинском селе, которое постоянно подвергалось обстрелам и где мне приставили оружие к груди. Сначала я прятался в землянке, потом просто лежал на земле. Я не знал, чем все закончится. Видел, как вдали какой-то промышленный комплекс развалился после ракетного удара — целое трехэтажное здание буквально исчезло на глазах. Тогда у меня возник вопрос: что я здесь делаю? Не спокойные рефлексии — а почти агрессия по отношению к самому себе. У меня не было ни одного объяснения, которым я мог бы оправдать свое присутствие в столь опасном месте, и я испытывал к себе огромную злость.

Подобные чувства возникали в Ливии и в других местах. На самом деле, я думаю, что был бы еще более рисковым человеком, если бы у меня не было жены и близких. Может, я не всегда думаю о своей безопасности, но постоянно помню о тех, кто меня ждет. Я представляю, что было бы, если бы меня не стало, осознаю, какую боль им бы это причинило.

Аннексия Крыма, 2014. Фото: Куба Каминьский

Я даже несколько раз задумывался, не заняться ли мне обычными коммерческими проектами. Но в такой работе мне не хватило бы ощущения неожиданности. Каждая военная поездка, каждая ситуация, в которую я попадаю, всегда непредсказуемы. Сам выезд и то часто невозможно запланировать. В любой момент мне могут позвонить и сказать, что нужно куда-то ехать.

Именно эта непредсказуемость, погружение в другую страну, в другие обстоятельства, в другую жизнь — не чтение о них, а непосредственное присутствие — очень затягивает. Так возникает зависимость от профессии репортера, а я работаю с 17 лет.

Как-то на одном конкурсе меня назвали «подглядывателем жизни», и это очень точное определение. Обычно я представляюсь фотографом или журналистом, но на самом деле не совсем себя ими чувствую. Мне кажется, я скорее подглядыватель за людьми, их поведением, за тем, как они думают и реагируют. Это моя большая привилегия — возможность видеть столько важных событий.

Жена иногда шутит, что я веду себя, как старый дед: когда за окном что-то происходит, я сразу иду посмотреть. Кто-то крикнул, кто-то прошел, что-то происходит — мне уже интересно. Я как будто постоянно нахожусь в состоянии ожидания какого-то события.

Куба Каминьский. Источник: личный архив

Даже когда я дома, в Варшаве, я могу пять-шесть часов просидеть в кафе, просто наблюдая за людьми в повседневных ситуациях. Мне не обязательно быть эмоционально близким к ним, наоборот — для меня важно сохранять определенную дистанцию. И когда кто-то говорит, что хотел бы купить дом где-нибудь под Варшавой, где спокойно, я понимаю, что это не для меня. Я бы выдержал в деревне максимум два дня. Я — человек, который умрет в большом городе, на самой оживленной улице.

Переводчик с украинского Полина Козеренко, редактор Ольга Чехова